Антон Ширшин,

До фронта Ширшин работал личным водителем у директора строительной фирмы. Два выходных, зарплата 80 тысяч рублей. Сумел накопить на небольшой дом, съехал от матери. На войну в Украину попал из-за ДТП. Свою историю он рассказал корреспонденту Север.Реалии .

«Ходишь? Годен!»

В сентябре 2023 года Антон Ширшин возвращался вечером домой на своей «Ладе-Гранта» и, не справившись с управлением, врезался в припаркованный автомобиль. В шоке скрылся с места аварии, а машину припарковал у дома. Полиция нашла его через полторы недели. За оставление места ДТП без жертв полагается административная статья, но полицейские сказали ему, что против него возбудят уголовное дело и предложили альтернативу.

– Они сказали, что можно уехать в тюрьму и оттуда отправиться на войну, либо уйти на войну добровольцем, – говорит Антон. – Дали время подумать. Через несколько дней позвонили и спросили что я решил? Сказали, что либо в СИЗО отправят, либо на «СВО» (так российские власти и СМИ называют войну в Украине. – СР). Тут еще и приставы подключились, у меня долгов по штрафам было примерно на 200 тысяч рублей. Я посоветовался с сестрой и матерью и решил ехать на войну добровольцем. В полиции сказали прислать им фото контракта.

Ширшин не служил в армии и 10 лет стоял на учете у психиатра с диагнозом «расстройство личности», в его военном билете было написано к службе «не годен». Он поехал в Москву, в военкомат, взял с собой все выписки. Думал, что на медосмотре его сразу забракуют. Но, увидев бумаги, его лишь спросили: «А сейчас как себя чувствуешь? Ходишь? Годен». После медкомиссии Антон подписал контракт и домой уже не вернулся. Ночь на сборном пункте в Москве, а наутро вместе с другими контрактниками его отправили на автобусе в Ростов. Там неделя «учебки», во время которой Ширшину, ни разу не державшему в руках оружие, дали два раза отстрелять по автоматному рожку. А дальше их отправили за «ноль» (на передовую. – СР).

– Нас привезли, и военный отвел всех тропкой в какой-то лес, точнее, в то, что от него осталось после обстрелов, – вспоминает Антон. – Сказал, чтобы здесь располагались, а завтра утром где-нибудь разместят. Никто в ту ночь не спал, конечно. Среди нас были бойцы из «Ахмата», они сказали, что самое страшное, если дрон нас заметит. Тогда будет прилет и все. Но обошлось, слава богу. А утром мою запись посмотрели в военном билете и сказали, что мне оружие лучше не давать. И определили меня в эвакуацию.

Автомат за бутылку самогона

Эвакуаторщиков распределили на две бригады по шесть человек в каждой. В первую же ночь они пошли за телами убитых и раненых. От землянок, в которых ночевали команды эвакуации, до передка, по словам Антона, было примерно 5-6 километров в одну сторону. У каждой группы были одни носилки, за ночь надо было сделать две ходки (20-24 километра) и принести двух «двухсотых» (убитых) или «трехсотых» (раненых). Последних в конце маршрута ожидала машина, которая везла их в госпиталь, убитых опознавали по жетонам. Часто по дороге «трехсотые» превращались в «двухсотых».

– Если дрон прилетал или минометный обстрел начинался, мы просто разбегались в разные стороны, носилки бросали. А когда все заканчивалось, того, кого мы несли, уже не было, – вспоминает Антон. – Его или граната, сброшенная дроном убивала, или минометный обстрел. Мы потом просто забирали носилки и уходили, говорили по рации, что идем пустые. Носилки нужно было обязательно забрать, других бы никто не дал. Старший группы рассказывал, что раньше носилок не было, и трупы просто взваливали на плечо и тащили.

У трупов перед живыми было для эвакуаторщиков одно большое преимущество. Под раненого можно было засунуть только один автомат, как-нибудь сбоку, а под труп можно спокойно положить два, ему все равно не больно. Автоматы брали у убитых и прятали, чтобы потом выменять на самогон у бойцов отряда «Барс». Один автомат – полтора литра самогона. «Его пили, чтобы заснуть и просто не повредиться умом от того, что видишь», – говорит Антон.

Вернувшись после ночи, эвакуаторщики «опрокидывали» стакан и закусывали сухпайком, весь день отсыпались в погребе, а когда темнело, снова шли забирать раненых или мертвых. Часто нести назад приходилось трупы своих же, тех, кто занимался эвакуацией. Ширшин говорит, что за полтора месяца, пока он был «эвакуаторщиком», состав команды обновился почти три раза.

– У нас человек 30 примерно сменилось. На вторую ночь мы несли назад человека из нашей команды, минут через сорок после того, как вышли. Рядом с ним «Баба-Яга» (большой дрон, способный нести несколько гранат. – СР) гранату сбросила и его осколками полностью поранило. Мы дождались, когда дрон улетит, кинули его на носилки и пошли назад. В тяжелом состоянии, но донесли. Его загрузили в уазик, больше я о нем не слышал. В первую неделю мы с командиром вдвоем из шестерых назад вернулись, четверых убило. И через пару недель так же было. К концу месяца позывные друг друга уже перестали запоминать. Какой смысл, если максимум через пару недель или раненым оттуда уедешь, или трупом, – рассказывает Антон.

Попрыгал на «лепестке» и пошел спать

Когда Антону было 5 лет, его отец, в очередной раз напившись, поджог ему волосы на голове. После случившегося он несколько лет не говорил. В первый класс пошел почти в 9 лет, но после года учебы в обычной школе его перевели в коррекционную. Напиваясь, отец часто распускал руки, старшую сестру Антона в качестве наказания ставил на горох. Вместе с мамой и сестрой они уходили из дома к бабушке или соседям.

Избиения прекратились когда Антону исполнилось 16, и он смог дать сдачи. Отец по-прежнему приносил домой бутылку, выпивал ее, но после этого не буянил, а просто ложился спать. В последние годы жизни он, впрочем, изменился: «пил мало и хотел все исправить», вспоминает Антон. Но признается, что его психика после детских травм до конца так и не восстановилась. Уже во взрослом возрасте у него было несколько попыток суицида. А попав на войну, он решил сам себя покалечить, лишь бы списали.

– Мы думали, как лучше: наступить на «лепесток» (советская противопехотная мина ПФМ-1 .– СР) или выкрутить взрыватель из гранаты и взорвать его, зажав в кулаке? Главное, чтобы пальцы оторвало и следов пороха не осталось. Один такое сделал. Пальцы оторвало, но его военная комендатура увезла, потому что рядом кольцо нашли. На «лепесток» я сам пробовал наступать. Как-то раз заметил его, когда мы возвращались, недалеко от нашего погреба, но никому не сказал. А когда все легли, вколол обезбол себе в плечо, пошел и наступил на него, но ничего не произошло. Тогда – к сожалению, а сейчас – к счастью. Я на нем еще минут пять попрыгал и спать пошел. Эмоций в тот момент не было никаких. Просто хотелось уехать оттуда, любой ценой. Мы и с передка-то раненых выносили, в основном, либо с самострелами, либо тех, кто на «лепесток» тоже наступал специально.

Ампулы с промедолом (анальгетик, используемый в российской армии в качестве обезболивающего. – СР), который Ширшин вколол себе перед тем, как наступить на «лепесток», были на войне очень ценной вещью. На бойца дают только одну ампулу, до ранения и госпиталя. Если возвращаешься оттуда – получаешь новую. Если вдруг потеряешь, свою никто не отдаст. Но «эвакуаторщики» иногда находили промедол у погибших и припрятывали его про запас. Таким он и воспользовался перед тем как наступить на мину.

«Тогда мы вас «обнулим»

Через полтора месяца отправлять в штурм было уже некого и туда послали солдат из группы эвакуации.

– Нас построил прапорщик. Я и еще один парень из нашей группы вышли и сказали, что в штурм не пойдем. Прапор ответил «тогда мы вас «обнулим», а я сказал, что пусть хоть прямо здесь обнуляет – лучше, чем там, под минометами. Нас отвезли на «передок» (передовую) и посадили в блиндаж, который часто под обстрелами был, сказали, что утром придут «обнулять», но утром за нами пришла военная полиция. Нас привезли в Зайцево (поселок в так называемой ДНР, куда свозят отказников. – СР), там мы пробыли примерно неделю. Меня привели к какому-то офицеру, и он сказал, что если я не пойду воевать, мне грозит от 5 до 15 лет тюрьмы. Я ответил, что могут по-максимуму давать. Меня увели в подвал, а через несколько часов начали пытать.

Помещение, в которое не согласных возвращаться на войну забирали по одному, располагалось прямо над подвалом. Его в Зайцево называли «веселой комнатой». Отказники – а их было около 20 человек – слышали доносившиеся оттуда крики, но никто не сопротивлялся, когда их туда уводили. Кроме одного. Его избили до такого состояния, что он не мог стоять на ногах, а потом уволокли.

– Меня посадили в кресло и привязали руки наручниками и ремнями, а голову примотали скотчем, – вспоминает Антон. – Потом ударили, какую-то железку в рот засунули, чтобы я не мог его закрыть и пассатижами начали тащить зубы. Когда вытащили уже третий, я закричал, что согласен все подписать, боль была невыносимой. Кисть у меня двигалась, и мне подсунули бумагу. Я подписал, а они сказали: «чтобы больше не отказывался, мы тебе еще вырвем». И стали драть зубы дальше. Расшатывали, ломали по половине. Я не знаю, сколько это длилось, мне показалось, что вечность. А они при этом смеялись и шутили.

После той пытки у Антона осталось всего три зуба. Его дотащили до подвала и бросили к остальным отказникам, которые дали ему обезболивающее. Увидев, что с ним сделали, второй отказник из эвакуационной группы сразу подписал согласие отправиться на фронт. Этой же ночью их обоих «купили» в другую часть, и закинув в КаМАз, увезли.

«Что вы за мясо привезли?»

Антона привезли в расположение части недалеко от города Крынки. Он еле стоял на ногах и практически не мог говорить.

– Там комбат был, он посмотрел на меня и говорит: «Что вы мне за мясо привезли?». Спросил, что со мной делали. Я ответил, что зубы вырывали, он велел отвести меня в санчасть. По-человечески поступил. Там измерили температуру, она была 41, – рассказывает Антон. – Меня сразу колоть начали, но у меня еще и геморрой большой вылез. Я пролежал месяц, а потом нас отвезли в Ростов и через два дня самолетом отправили в госпиталь, в Севастополь. Там мы должны были пройти комиссию. Один медик сказали, что нам дадут отдохнуть, но потом все равно всех годными признают. А от офицера в общий чат пришло сообщение, что нашей роты больше нет, и мы пойдем в следующий штурм вместо погибших. Тогда я, недолго думая, решил бежать.

Антон взял билет на поезд до Сочи, но туда не доехал: по пути вышел из вагона, заказал такси и за 70 тысяч рублей доехал за двое суток до Уфы. Дома его уже ждали мама и девушка, которым он заранее рассказал о своих планах. Спустя неделю у Антона не выдержали нервы, и он пришел сдаваться в военную комендатуру. Рассказал о том, что вынужден был уйти в СОЧ (самовольное оставление части. – СР), потому что не получал лечения. Но в комендатуре от него просто отмахнулись, сказав, что на Ширшина у них ориентировки нет, а если будет, они найдут его сами. В розыск его в итоге объявили только в августе 2024, спустя полгода после побега.

Получить лечение дома тоже не удалось. Психиатр, к которому Антон ходил на прием, отказался класть его в больницу, поскольку он военнослужащий. И Антон решил бежать из страны. Поселился у родителей девушки далеко от города, на случай если вдруг придет ориентировка, и его начнут искать, подал документы на загранпаспорт и стал ждать, продал машину.

– Паспорт был готов через две недели. Я специально на пятилетний подался, чтобы быстрее сделали, – говорит Антон. – Я уехал в Белоруссию, оттуда на самолете улетел в Армению, прожил там три месяца. Сразу же как приехал, пошел в посольство Германии и попросил убежище, но мне отказали, сказав, что Армения безопасная страна. А там база российская военная в Гюмри. Я в итоге с помощью антивоенных активистов добрался до Германии через Боснию и Хорватию. Хорваты просто впускали тех, кто говорил «аsyl» («убежище». – С.Р). Добрался до Германии, полтора месяца был в лагере для беженцев, сейчас живу в Нёллингене.

«Мне нужен военный, а не предатель родины»

Между лагерем для беженцев и общежитием в Нёллингене Антон провел четыре месяца в психиатрическом отделении немецкой клиники.

– Меня когда в Германии уже в клинику положили, я начал антидепрессанты принимать, мне их до сих пор выписывают. В принципе, помогает. Но все равно по ночам снится, что прилет и меня убивает. Или что меня пришли забирать обратно отсюда уже, из Германии, – говорит Антон.

В России последним медучреждением, в котором он лежал, была уже упомянутая полевая санчасть рядом с Крынками. Это бетонное помещение без окон, в котором раненые лежали на деревянных поддонах. Те, кто мог передвигаться, ходили в магазин за лапшой, брали еду и на лежачих.

В немецкой клинике можно было выбрать себе меню на всю неделю, по его словам, медперсонал был очень внимательным. Лечащим врачом у Антона оказалась украинка: к российскому дезертиру она относилась хорошо и сочувствовала, слушая его рассказы.

Уезжая из России, Антон надеялся, что скоро к нему приедет его девушка.

– В тот день, когда я из клиники уже выписывался, она мне сообщение прислала, что ко мне не приедет. Потому что ей военный нужен, а не предатель родины. И что у нее теперь другой есть, он тоже военный, – рассказывает Антон. – У нее отчим – вагнеровец (воевал в составе ЧВК «Вагнер». – СР), наверное, мозги ей промыл. Призналась, что беременна и прислала мне снимок УЗИ. Я хотел с моста прыгнуть на шоссе, меня полиция с пожарными сняли, и я назад в клинику вернулся. Из-за того, что я в клинике долго лежал, Германия приняла к рассмотрению мое прошение об убежище. Так бы меня назад в Хорватию выслали, потому что я через нее въехал в Евросоюз.

На последней встрече с чиновниками из миграционного ведомства ему сообщили, что рассмотрение вопроса о предоставлении убежища может занять год или полтора. Антон, который до дезертирства ни разу не был за границей, пытается обустроиться в Германии, ждет, когда будет готов зубной протез, ходит на интеграционные курсы. Катается на велосипеде, подаренном волонтером, который помог перебраться в Нёллингене.

– Я, конечно, скучаю по дому, но понимаю, что, если окажусь там, меня сразу же отправят на войну. Или сначала в тюрьму, а оттуда на войну, – уверен Антон. – Маме скоро исполнится 70. К ней уже приходили с бумагой, что я в розыске, спрашивали, где я. Она будет приезжать, конечно, навещать меня. Приглашение можно сделать. Но доживать, сказала, останется в России.

На основе данных в открытом доступе, на декабрь 2024 года журналисты издания «Важные истории» насчитали почти 50 тысяч российских военных, объявленных в розыск за дезертирство и самовольное оставление части. Однако, эксперты проекта «Прощай оружие» считают, что цифры еще выше.

Дезертиров, которые принимают решение уехать и России в другие страны, спасает то, что в розыск их зачастую объявляют лишь спустя несколько месяцев после побега. Многих военная комендатура начинала искать, когда они уже находились за пределами России.

Точное число российских дезертиров, получивших за время войны убежище в других странах, неизвестно. На 2023 год в Германии получили убежище 90 российских дезертиров. Многие кейсы еще находятся в процессе рассмотрения, который может занимать до полутора лет.

severreal.org

#Топ новостькоррупцияКриминалПолитикаУсть-Кут

Жуткая Усть-Кутская политическая история. СК и прокуратура на стороне насильника

В Усть-Куте силовики отмазали от ответственности члена молодежного парламента совершившего изнасилование Мы недавно написали статью о том, как один из членов моложенного парламента Усть-Кутского района, 16-летний Степан П., совершил насильственные действия сексуального характера в отношении 14-летней девочки. Вот что мы тогда писали об этом преступлении: "...Отвратительный по последствиям случай сексуального насилия, произошел в нашем городе. При этом жертва насилия в данное время, подвергается буллингу не только со стороны одноклассников в школе, но и учителей. Кроме этого, следователь СК вместо расследования уголовного дела, просто издевается над жертвой, в открытую обвиняя ее в извращенной испорченности...." После выхода нашей статьи, издание "Люди Байкала" тоже опубликовали более подробное расследование этого инцидента и мы его тоже у себя перепостили. Не смотря на публичную огласку произошедшего, на сегодня дело об изнасиловании закрыто, и при его закрытии следователи СК, совершилои должностное преступление, заменив первоначальный протокол опроса потерпевшей и убрав из него эпизод преступления, где указывалось, что насильник душил жертву. Кроме этого после экспертизы наличия биологических следов на одежде жертвы, Степан П., признал сам факт совершения сексуального действия. Не смотря на все доказательства совершения тяжкого преступления в отношения 14-летней девочки, следователь Усть-Кутского СК с тибетским именем Ринчима, не просто волокитила дело, она всячески давила на потерпевшую, унижая ее и угрожая ей. Даже одежду на наличие биологических следов, следователь Ринчима изъяла и отправила на экспертизу не сразу после начала расследования, а через месяц после жалоб адвоката. После того, как федеральные СМИ стали публиковать у себя расследование "Людей Байкала" про это преступление, Усть-Кутский СК в лице его руководства, начал проводить непонятные манипуляции с делом. В воскресенье маму жертвы заманили в здание СК и попытались без адвоката заставить подписать документы об отсутствии претензий к насильнику. Он якобы извинится перед жертвой и его родители компенсируют моральный ущерб, а дело возбуждать не будут. При этом самое большое давление оказывалось на 14-летнюю девочку, которой начальник СК заявил, что прокуратура района против возбуждения уголовного дела, но если жертва будет настаивать, то ее ждут миллион повторяющихся допросов и не факт, что насильника осудят. Это конечно самое больное место у жертвы, заставлять переживать все произошедший с ней ужас еще много раз и такие действия начальника СК, не просто некорректны, но и противозаконны. Мы пока не знаем, какие документы состряпали скоты в погонах из Усть-Кутского СК, так как они их на две недели засекретили и не дали ознакомится с ними даже адвокатам. Тем не менее, нам достоверно известно, что в изначальном протоколе поменяли показания и убрали из него эпизод о том, что насильник душил жертву. Этот эпизод уже тянет на уголовную ответственность и мы напишем заявление главе СК Александру Бастрыкину, чтобы он взял на контроль эту ситуацию. Более того, после выхода нашей статьи с потерпевшей созвонилась девочка ее возраста и рассказала, что именно этот Степан П., аналогичным образом пытался заманить ее в похожую ситуацию, но она в последний момент не поехала с ним на встречу. Там схема была точно такая же и даже предложения один в один как у жертвы. Кроме этого в редакцию звонил мужчина и хотел рассказать о похожем инциденте с его дочкой. То есть, оказывается это не единичный эпизод с подростками, а повторяющаяся схема по насилию над маленькими девочками. Конечно же может возникнуть вопрос, почему СК ведет себя откровенно неадекватно и всячески пытается увести от ответственности, откровенного серийного насильника? Все дело в том, что до недавних пор Степан П., был активистом провластных движений и даже учавствовал в работе молодежного парламента Усть-Кутского района. Мы нашли фото, где они сидит на месте председателя Думы УКМО, в компании и судя по всему, это происходило недавно, в так называемый "День дублера" в районной администрации. В этот день чиновники берут себе в дублеры молодых людей, из числа активистов и те вникают в работу изнутри. Фото сделано в Малом зале администрации района, где проходят совещания мэрии и заседания Думы УКМО. Судя по всему, насильника отмазывают по просьбе мэра или председателя Думы, опасаясь повторения ситуации с замом мэра Тышкивским, которого обвинили в педофилии и закрыли под арест. Вероятнее всего Степан П., засветился много на каких мероприятиях с участием чиновников, и они сейчас переживают за репутационные потери, из-за излишней коллаборации с насильником. Тем не менее, ситуация конкретно с этим преступлением, откровенно ужасная. Невозможно понять мотивацию скотов из Усть-Кутского СК, которые вместо привлечения к ответственности насильника, издеваются над жертвой. На федеральных каналах пропагандисты пафосно рассказывают о так называемой "Защите русского мира", а на деле и по факту, защищают мразей. Ну вот кто в этой ситуации должен защитить девочку? Если все институты защиты граждан в Усть-Куте, встали на сторону насильника, то возможно стоит эти институции кардинально очистить от всяких Ринчим и ее начальников? Зачем нам откровенные оборотни в погонах? Ариэль Эмет Специально для «УК24» фото : из открытых источников Канал в Телеграмм Наш Инстаграм Страничка в Одноклассник

982

12.06.2026 в 06:17

#Топ новостьКриминалОбществоУсть-Кут

Усть-Кутские истории. «У Светы есть секрет» Школьница рассказала о насилии, и ее стала обсуждать вся школа

Татьяна знала, что у ее 14-летней дочери Светы есть секрет, который нельзя рассказывать. «Не переживай, мам, ничего такого серьезного. Это не наркотики, не алкоголь, не насилие», — успокоила Татьяну дочь, хотя до этого она делилась с матерью всеми своими горестями и радостями. Татьяна решила, что дочь становится взрослой и имеет право на секреты, не стала надоедать расспросами. Этот разговор произошел в январе. Через несколько месяцев Татьяне пришлось узнать, что случилось с дочерью

4 мая Света пришла из школы расстроенная, сказала, что мать вызывают в школу на серьезный разговор. И это связано с секретом. Сначала Света не хотела ничего рассказывать матери, но после уговоров сдалась. В несколько заходов, с перерывами на рыдания, Света поделилась с матерью своим горем.

«Какая красивая девушка, почему такая грустная?»

Все произошло на новогодних каникулах в Усть-Куте. Света была в парке одна, качалась на качелях. Они с друзьями собирались погулять вместе, но встреча не состоялась. Света заметила, что на нее долго смотрел парень, который в парке был с другом. Высокий, спортивный, он сразу понравился ей. Через некоторое время парень решился подойти. «Какая красивая девушка, почему такая грустная?», — спросил он ее и предложил обменяться никами в Telegram.

Парень сказал, что его зовут Степан, ему 16 лет. Света удивилась, насколько доброжелательно он разговаривал, какая у него грамотная речь. Узнав, что Свете всего 14, он сказал: «О, нормально, пойдет».

«Света домой заходит, глаз горит. Говорит: „Мам, представляешь, такой парень обратил на меня внимание! Ой, он меня зовет в звонок“. Так они говорят, когда в Telegram созваниваются. На этом звонке они договорились встретиться назавтра», — вспоминает Татьяна. Степан рассказал, что он хорошо учится, увлекается спортом, спорт — вся его жизнь.

До этого дочь никогда не встречалась с мальчиками. Степа предложил Свете погулять в три часа дня в микрорайоне Речники, он находится в нескольких километрах от дома. К пяти Света собиралась ехать на маникюр, значит, на прогулку оставался примерно час. Татьяна отпустила дочь с условием, что она будет на связи. «Я видела, как она вдохновилась, как он ей понравился», — рассказывает Татьяна. Она позвонила дочери во время прогулки, спросила, не замерзла ли она и все ли хорошо.

Когда Татьяна позвонила еще раз, дочь не отвечала. Пришла ли Света на маникюр, она тоже не знала, так как мастер не отвечала. Татьяна не помнит, сколько раз набрала дочь — без ответа. Тогда она пошла на улицу искать ее. В это время Света пришла домой. «Я была напугана, начала ее ругать: почему не отвечала мне, где была? Я так переживала, что с ней что-то случилось», — сейчас Татьяна жалеет, что обрушилась на дочь и не расспросила, что с ней произошло.

Света максимально спокойно ответила, что была на маникюре и не могла говорить. На вопросы о встрече со Степаном с неохотой сказала, что они решили не общаться. «Я спросила, что случилось? Она говорит: „Он сказал, что не будет общаться со мной. Типа я ему не подхожу“. Он заблокировал Свету в Telegram», — Татьяна видела, что дочь ходила расстроенная. Спустя какое-то время рассказала матери,что у нее есть секрет. Но Татьяна не догадалась, что он может быть связан со встречей в январе.

«Взгляд стал страшным, резко схватил за шею»

Степан пришел на встречу в расстегнутой легкой куртке, была видна белая рубашка, черных брюках со стрелками и кожаных туфлях. Свету удивило, почему он так легко оделся в мороз −20. Спустя несколько минут прогулки он предложил погреться в подъезде одного из домов.

«Какие у тебя вкусные духи», — сделал он Свете комплимент, когда они поднимались по лестнице. Посмотрели вместе несколько роликов в тиктоке, болтали, — описывает Татьяна, что ей рассказала дочь. — А когда оказались на площадке, где их никто не видел, его взгляд поменялся, стал страшным. Он схватил Свету за шею, придавил к стене и начал пихать пальцы в рот. Сначала указательный и средний, потом большой палец. Стал ее щупать, залазить… ммм … в общем в штаны. Расстегнул ширинку, предложил ей… говорю как Света рассказала, сказал: ну что, ты мне отсосешь? Она сказала «нет». Тогда он схватил за плечи и уронил ее на колени. Взял за волосы — у нее длинные волосы… Сказал: открывай рот… В общем, совершил все свои действия… Потом сказал: «Все, давай, иди отсюда». После этого Степан заблокировал Свету в Telegram.

Через неделю Степан разблокировал Свету, уговорил поговорить по видеосвязи. «Общался очень вежливо, спросил, как Света себя чувствует, — пересказывает Татьяна разговор со слов дочери. — Она говорит: „Какого вообще хрена! У тебя еще хватает совести мне звонить?“ Он ей отвечает: я хотел тебе предложить, может, повторим?» Дочь матами его послала. После этого он отключился и окончательно заблокировал ее. Но прежде Света успела сделать скриншот его фотографии с аватарки. Фамилию Степана она по-прежнему не знала, но у нее появилось его фото.

Свете было сложно в одиночку пережить то, что с ней произошло. После новогодних каникул она попыталась поговорить со школьным психологом, рассказала о насилии, но не стала вдаваться в детали. Психолог решила не сообщать матери об этом разговоре и не заявлять в полицию.

Всю правду Света рассказала двум одноклассникам в школе. Один из одноклассников, с кем поделилась Света, передал ее рассказ друзьям, те рассказали еще кому-то. Сверстники шептались за спиной, хихикали и делали непристойные предложения. Одна из одноклассниц рассказала о произошедшем своей матери. Та написала заявление в городской отдел образования и Следственный комитет.

Руководство школы «отреагировало на сигнал». Мать Светы Татьяну вызвали к директору, отправили к психологу. До этого времени Татьяна ничего не знала. «Когда меня вызвали к директору, я сказала дочери: пришло время поделиться секретом. Ей очень тяжело было рассказать мне. Она выдавала информацию маленькими кусочками, делая усилие над собой», — вспоминает Татьяна.

Матери было трудно принять то, что случилось с дочерью. Татьяна попросила дать ей паузу, около получаса бродила по улице, пыталась прийти в себя, успокоиться. Потом вернулась, усадила дочь напротив и расспросила подробно о событиях того дня«.

«Когда я все узнала, я обняла свою дочь, — рассказывает Татьяна. — „Господи! Как же ты это все в себе держала? Почему со мной не поделилась? Как ты с этим жила пять месяцев!“. У нас со Светой доверительные отношения и она обычно все важное рассказывала мне. Дочь ответила: „Мне стыдно тебе было рассказать такое. Ты же моя мама“».

Через несколько дней после этого, в начале мая, психолог провела общешкольное собрание для детей, прочитала лекцию о половой неприкосновенности. Психолог не называла имена и фамилии, конкретные факты, но дети с полуслова поняли, о чем идет речь. Свету стала обсуждать вся школа.

«У нас буллинга нет»

14 мая медицинский психолог Оксана Латышева поговорила со Светой и диагностировала у нее комплексное посттравматическое расстройство (кПТСР). «Несовершеннолетняя подвергалась насилию, как длительно, так и разово», — пишет в заключении эксперт, документ есть в распоряжении редакции. В заключении говорится, что более двух лет девочка подвергалась буллингу, ее травили из-за внешности и веса.

Татьяна вспоминает, какой Света была два года назад. Занималась ментальной арифметикой, учила английский в онлайн-школе, ходила в художественную студию, рисовала, плела из бисера, делала открытки и цветы из бумаги. Света ходила на мастер-классы и научилась изготавливать украшения из эпоксидной смолы.

В шестом классе Света перешла в другую школу. Один из одноклассников стал высмеивать ее внешность, к нему присоединились остальные. Каждый день Света слышала оскорбления и насмешки в свой адрес.

«В школу дочь ходила, как на войну. У нее еще такой характер, никогда не будет молчать. Если ее обзывают — ответит, будет сопротивляться, не забьется в угол. На людях она не покажет, как ей больно. До последнего будет держать в себе», — рассказывает Татьяна.

Мать объясняла дочери, что дело не в ней, а в воспитании травивших ее. Уговаривала не обращать внимание, ведь нужно доучиться. «Одно дело сказать, и совсем другое — что чувствовал ребенок, когда шел в школу», — говорит Татьяна.

Девочка стала хуже учиться, стала проявлять меньше интереса к творчеству. В начале этого учебного года Татьяна нашла дочери психолога из Москвы, он консультировал Свету онлайн. У девочки не закрыта базовая потребность — в безопасности, такие выводы сделал психолог. Школа для Светы — это поле боя, а не место, где она получает новые знания и общается. До тех пор, пока среда не станет безопасной для ребенка, у нее не появится мотивации учиться и достигать результатов.

Через несколько дней после лекции о половой неприкосновенности Света позвонила днем и попросила срочно забрать ее из школы. «Она рыдала навзрыд, наверное, час. Я не могла ее успокоить. Она уже не могла вынести эту травлю», — говорит Татьяна.

Через несколько дней она пришла в школу, чтобы сообщить руководству, что дочь больше не будет учиться в этой школе. «У нас буллинга нет, у нас все хорошо», — передает слова директора школы Дины Скажутиной Татьяна.

Классная руководительница сказала, что не знала о том, что Свету обижают. Татьяна уверена, что это не так. «Буллинг происходил с молчаливого согласия учителей. Они не могли не знать, ведь это длилось изо дня в день, мою дочь называли оскорбительной кличкой, смеялись над ней. Невозможно не видеть такое. Как я понимаю, школа отстаивает свои границы, дает понять, что их это не касается, разбирайтесь как хотите», — убеждена Татьяна.

«Тайная комната» и неприличные вопросы

Каждый раз, когда Света видит Степана, ее кошмары усиливаются. Она с трудом засыпает, плачет во сне. Но из-за допросов девочке приходится видеть его. Сотрудники Следственного комитета решили провести перекрестный допрос. Они сказали, что это нужно, чтобы выяснить, было ли совершено насилие.

По словам Татьяны, у следователя не было к Степану вопросов. Матери Светы запретили обращаться к подростку напрямую, можно было лишь спрашивать через сотрудника.

«Если бы я могла напрямую обращаться к нему, можно было отследить его реакцию. У него было бы меньше времени, чтобы продумать ответы. На допросе сначала я произносила вопрос вслух, потом следователь записывала его в протокол, потом она спрашивала Степана. Весь смысл допроса терялся», — объясняет Татьяна.

Степан в подробностях воспроизвел детали встречи. Вспомнил, что когда они со Светой заходили в подъезд, встретили пенсионерку. «Ой, какая милая парочка!» — умилилась она и сказала Степану, кивая на девочку: «Береги ее!».

На допросе Татьяне показалось, что парень рассказывает хорошо вызубренное стихотворение, говорит фразами из показаний ее дочери. Степан сказал следователю, что не запомнил имени девушки, с которой встречался. Татьяна удивляется, как он запомнил малозначительные детали, но забыл имя.

По версии Степана, они вместе зашли в подъезд. Он спросил, чем она занимается. По словам Степана, после обсуждения интересов он решил прекратить общаться с девушкой. Из соображений этики мы не публикуем, как Степан охарактеризовал Свету на допросе. Закончил рассказ тем, что они разошлись по домам, и он заблокировал Свету в Telegram.

На следующий день следователи позвали Татьяну с дочерью в «тайную комнату». Это помещение с зеркалом. Девочку посадили со следователем и психологом. Мать должна была находиться за зеркальной перегородкой, чтобы дочь ее не видела. Девочке задавали вопросы.

Следователь предупредила Татьяну, что она должна сидеть в комнате тихо. Если она будет подавать своей дочери знаки или что-то говорить ей, мать лишат возможности присутствовать на следственных действиях. Интересы ее дочери будет представлять опекун — представитель соцзащиты. «Я сильно испугалась. Юридически я абсолютно неграмотна, не знаю, могли ли они отстранить меня от дела. Но мне было очень страшно», — вспоминает мать девочки.

Сейчас Татьяна вспоминает, что перед разговором психолог попросила ее выйти вместе с ней. «Куда вы меня ведете? Мне нужно быть с моим ребенком. Психолог сказала, что она хочет кое-что мне объяснить», — говорит Татьяна. Объяснение свелось к тому, что психолог показала, где в соседнем кабинете находятся стаканы и где можно взять воду.

По словам Татьяны, следователь нарушила процедуру и, оставшись с ребенком наедине, стала задавать ее дочери вопросы интимного характера, требовала рассказать о личном опыте и предпочтениях, об интимной жизни родителей. Заключение, которое подготовила психолог по итогам этой встречи, Татьяне не показали.

«Давайте не будем портить детям жизнь»

«Что же вы сразу про одежду не рассказали?!» — удивилась следователь, когда Татьяна предложила отдать на экспертизу куртку, в которой Света была в день зимней прогулки со Степаном.

«Я в голове это все время прокручиваю-прокручиваю. Ищу доказательства, ниточки какие-то. Вдруг мне пришло в голову , что есть ее куртка, — вспоминает Татьяна. — Я говорю дочери: „Света, извини меня за этот вопрос. Может, что-то на куртку попало, остались следы? Она говорит: да“. Вообще я не следователь, чтобы собирать доказательства. Странно, почему следователю мысль про одежду не пришла в голову».

Девочка рассказала матери, что в тот январский день выскочила из подъезда, прибежала на остановку, увидела белые пятна на куртке спереди и на левом рукаве. Попыталась их оттереть снегом. Куртка из черной бархатистой ткани, поэтому Света боялась, что следы могут быть видны. Дома она побрызгала на испачканные места пятновыводящим спреем. Куртку не стирали после зимы, поэтому Татьяна считает, что она может быть весомым доказательством вины.

Татьяна думает, что следователи намеренно не дают делу ход. Ей не показывают документы, которые касаются ее дочери. Татьяне рассказывали знакомые, что подросток активно участвует в молодежных проектах, связанных с местной администрацией, считается перспективным и имеет положительные характеристики. Следователь сказала ей, что уголовное дело не заведено, идет проверка, но каких-либо подтверждений этого у Татьяны нет.

Мать Светы пришла за помощью к правозащитнику Алексею Тупицину. Он обратился в городской Следственный комитет. Правозащитник также позвонил директору школы Скажутиной, но та отказалась комментировать ситуацию, связанную с насилием над ученицей. На звонки «Людей Байкала» Скажутина не ответила.

5 июня, в пятницу вечером следователь написала Татьяне, что в субботу утром ей срочно нужно прийти в Следственный комитет, подписать документы. Но когда мать Светы приехала к следователю, оказалось, что это был лишь предлог. Татьяне сказали, что Степан дал признательные показания, но уточнил, что общение со Светой было по обоюдному согласию. Якобы молодые люди поклялись друг другу никому не рассказывать о своей связи.

Татьяне предложили пойти с матерью Степана на мировое соглашение. Договориться, что он принесет Свете извинения, его семья компенсирует моральный вред. Татьяна ответила: если мать Степана хочет что-то обсудить с ней, пусть сама позвонит.

В воскресенье две матери встретились. «Давайте не будем портить нашим детям жизнь», — передает ее слова Татьяна. Она вспомнила агрессию и сарказм, с которыми мать Степана разговаривала со Светой на перекрестном допросе. Мать парня спросила: если девочке с ее сыном было настолько больно и неприятно, почему она не кричала? Света ответила: он заткнул ей рот. «Чем заткнул? Писюном что ли?!», — по словам Татьяны, воскликнула мать Степана. В этот раз она предложила помириться и каждому жить своей жизнью.

«Я не понимаю, что значит „не портить жизнь“. Жизнь моего ребенка уже испорчена. Мы с ней живем на успокоительных, не засыпаем без снотворных. Кошмары преследуют нас днем и ночью», — говорит Татьяна.

Света сказала матери, что она не хочет продолжать разбирательства. Сейчас девочку отправляют к гинекологу. По словам Татьяны, следователь настаивает, чтобы обследование, является ли Света девственницей, проводил специалист-мужчина. Девочка говорит, что если бы знала, через какие унижения ей придется пройти, она не рассказала бы о своей тайне ни одной живой душе.

Мы не называем имена и фамилию пострадавшей героини материала и ее матери из соображений их безопасности.

«Самое опасное — автоматическое недоверие к ребенку»

Как поступить родителю, если ребенок рассказал о насилии. На вопросы «Людей Байкала» ответила психолог Ксения Юдкевич. Она специализируется на детской и подростковой безопасности.

— Часто ли дети рассказывают о сексуализированном насилии друзьям, но ничего не говорят родителям? Почему так происходит?

— В ситуациях сексуализированного насилия дети действительно нередко сначала рассказывают не родителям и не взрослым, а друзьям, сверстникам, одноклассникам. Чаще всего это связано со стыдом, страхом, ощущением вины, растерянностью и опасением, что взрослые не поверят, не поймут или начнут ругать.

Для подростков особенно важно сохранить хоть какой-то контроль над ситуацией. Рассказать родителю — это часто значит признать, что случилось что-то очень серьезное, с чем он не справился или не справилась. Поэтому ребенок может сначала поделиться с тем, чей опыт кажется ближе и понятнее: с подругой, другом, одноклассниками.

С одной стороны, это возможность разделить произошедшее с кем-то и не оставаться один на один с этим опытом. Но, как мы видим в этой истории, иногда информация начинает распространяться дальше, и ребёнок оказывается в еще более уязвимом, а иногда и опасном положении.

— Как обычно реагируют взрослые? Какой должна быть адекватная реакция? Как должен отреагировать психолог, если ребенок обратился к нему?

— Важно понимать, что реакции на сильный стресс мы не выбираем. Первая реакция родителя часто бывает очень сильной — на профессиональном языке их еще называют шоковые реакции: ступор, злость, вина, желание немедленно наказать виновного, отрицание, растерянность. У родителя в этот момент как будто уходит почва из-под ног, рушится привычная картина мира. И при этом именно в этот момент нужно поддержать ребенка, потому что ребенок пострадал и рассказывает нам об этом.

Мне кажется важным признать, насколько на самом деле сложно в такие моменты быть устойчивым взрослым. Поэтому, если обстоятельства позволяют, первый шаг — сделать что-то для себя, чтобы хотя бы немного вернуть себе опору. Например, поговорить с кем-то из взрослых, кому вы доверяете. Если такой возможности нет, можно сделать несколько глубоких вдохов и выдохов и буквально почувствовать почву под ногами. Это не отменяет серьезности ситуации, но помогает взрослому не обрушиться на ребенка своей паникой.

Первое и самое важное — поверить ребенку. Не обвинять, не сомневаться вслух, не ругать. Можно сказать: «Я тебе верю. Ты не виновата / не виноват. Спасибо, что рассказала / рассказал. Я рядом, я буду помогать, и мы будем разбираться вместе».

Дальше важно обеспечить безопасность ребенка: ограничить контакт с предполагаемым насильником, не оставлять ребенка один на один с этой ситуацией, обратиться за профессиональной помощью и, в зависимости от обстоятельств, действовать. Здесь важно помнить: ребенок или подросток не может самостоятельно отвечать за свою безопасность.

Не оставлять ребенка один на один с ситуацией — это не значит, что есть одно универсальное решение: обязательно забрать из школы или, наоборот, обязательно продолжать ходить. Это значит, что взрослые берут на себя ответственность за безопасность ребенка и не перекладывают на него задачу самому справляться с травлей или контактом с теми, кто представляет угрозу.

Если ребенка травят, если в школе распространяют информацию о произошедшем, школа должна вмешаться и обеспечить безопасность. Это задача школы. Должен быть понятный план действий и конкретный взрослый, который отвечает за безопасность ребенка.

Иногда действительно может быть важно временно не ходить в школу — как мера защиты, если сейчас там небезопасно.

Главный принцип такой: ребенок не должен возвращаться в среду, где его травят или где он снова сталкивается с угрозой, без защиты взрослых. Решение о школе должно приниматься не из идеи «надо потерпеть» или «нельзя пропускать», а исходя из оценки безопасности ребёнка. Если школа не может или не хочет эту безопасность обеспечить, тогда перевод или смена школы становятся вполне необходимым и оправданным решением.

Если ребенок рассказал о сексуализированном насилии психологу, задача психолога — спокойно поддержать ребёнка (поверить и сказать что не виноват). Важно понять, что именно произошло.

Если ребенок прямо говорит о сексуализированном насилии, это уже подтвержденный риск для его безопасности, и дальше должен включаться другой протокол работы. Психологу важно зафиксировать информацию в той форме, в которой ребенок сам ее сообщил, оценить риски, сообщить родителям или законным представителям — если именно они не являются источником угрозы — и вместе со взрослыми составить маршрут помощи.

Этот маршрут может быть разным, он зависит от ситуации. Но важно, чтобы ребенок не оставался в этом один, а рядом были взрослые, которые берут на себя ответственность и помогают ему восстановиться и быть в безопасности.

— В качестве аргумента не расследовать дела о сексуализированном насилии над детьми часто говорят: ребенок мог напридумывать. Какие есть контраргументы? Насколько хорошо работают современные инструменты психологов и следователей, позволяющие выяснить, было ли совершено преступление?

— Аргумент «ребёнок мог напридумывать» не может быть основанием не расследовать ситуацию. Именно для этого и существует проверка и система разных специалистов: чтобы выяснять обстоятельства и устанавливать факты.

Важно понимать, что травматический опыт часто рассказывается не как связный, последовательный рассказ. Ребенок может говорить фрагментами, путаться во времени, не помнить какие-то детали, не сразу называть вещи прямыми словами. Но это не означает, что он «придумал».

Контраргумент здесь простой: если есть сообщение о возможном сексуализированном насилии над ребенком, это сообщение о возможном преступлении, и оно должно быть проверено. Не психологом вместо следователя, не школой «внутри коллектива», не родителями через самостоятельный допрос, а в рамках профессиональной процедуры.

Да, конечно, нельзя сказать, что правоохранительная система у нас всегда дружественна к ребенку. Обращение в правоохранительные органы само по себе, к сожалению, не всегда гарантирует устойчивую защиту. Но это не значит, что сообщение не нужно проверять или что можно оставить ребенка один на один с ситуацией.

В правоохранительной системе существуют профессиональные протоколы опроса детей, «зеленые комнаты» — специальные кабинеты, где проводится разговор с ребенком, — методы оценки показаний, медицинская, цифровая и свидетельская доказательная база. В делах о половой неприкосновенности ребенка следственные действия должны проходить с участием психолога, ребенку также может быть предоставлен адвокат.

Очень важно, чтобы законные представители были проинформированы о последовательности действий, правах ребенка и семьи, а также о том, куда можно обратиться за сопровождением и поддержкой. Например, в профильные организации, которые работают с темой сексуализированного насилия: «Тебе поверят», «Сёстры», Консорциум женских НПО и другие.

Самое опасное в таких случаях — не ложное сообщение, а автоматическое недоверие к ребенку и попытка сохранить репутацию взрослых или учреждения ценой его безопасности. Тогда проблемы ребёнка только множатся: он не только пережил сексуализированное насилие, но и сталкивается с недоверием, одиночеством и дополнительным давлением системы. Ребёнку в такой ситуации прежде всего нужны защита, спокойная поддержка и профессиональная проверка произошедшего.

Источник: Люди Байкала

Текст: Ольга Мутовина

1591

09.06.2026 в 05:46

Рубрики

Контакты

Реклама

Наши социальные сети:

Антон Ширшин, "эвакуаторщик" и дезертир: "Мне выдрали почти все зубы"

Присоединяйтесь! Мы в социальных сетях:

Вам также может быть интересно:

Возможная причина взрыва на корабле в Усть-Куте - кража топлива?

В Усть-Куте в порту взорвался буксир "Механик Федоров". Погиб курсант Речного училища